Сегодня, как и 10-15 лет тому назад, российское общественное мнение в целом с недоумением или безразличием отреагировало бы на вопрос, должны ли российские университеты позиционировать себя идеологически. На протяжении многих лет отсутствия в стране официальной идеологии обучение в вузе означало для молодых россиян обретение не твердой идейной почвы под ногами, а лучших стартовых возможностей при вхождении в рынок. Как и прежде, общество и экономика ориентированы на отсутствие в вузах идеологического диктата, мешающего более полному и точному знанию о мире и о них самих.

Вместе с тем, по мере политической рецентрализации, наращивания государственного капитала и концентрации воспроизводства идей и популярного знания в пределах государственных СМИ, все чаще проявляется заинтересованность более узких политических и профессиональных групп в поддержке университетами тех или иных идей, будь то стабилизация или модернизация, равенство или конкуренция, самодостаточность или международная интеграция. В этих условиях, с одной стороны, появляются призывы (причем, как правило, со стороны консервативных сил) к большей эффективности такой поддержки посредством открытого идеологического позиционирования, а с другой стороны разворачивается дискуссия среди либерально и социально-критически настроенных интеллектуалов о пользе и вреде этого для высшего образования.

Однако наряду с усилившимся групповым давлением существуют сложившиеся структурные и институциональные ограничения идеологического позиционирования вузов. Российские университеты, тем более крупные, лидирующие, – образования слишком сложные, чтобы однозначно служить базами продвижения идеологий. В этом они, даже несмотря на нынешнюю деградацию, все еще мало отличаются от западных университетов. Плоть от плоти европейского высшего образования XIX века, российские университеты изначально имели установку на плюрализм идей в узкой интеллектуальной сфере, оставляя широкое идеологическое противостояние другим сферам общественной жизни. Возрождение и развитие этого элемента дореволюционной университетской культуры и сегодня остается одной из официально поддерживаемых российскими властями задач постсоветской университетской трансформации и международной интеграции.

С развитием этой культуры, как это уже частично происходит с 1980-х гг., именно ведущие российские вузы во все в большей степени должны становиться производителями будущих представителей политического класса разного уровня. Однако из стен одного и того же университета будут выходить потенциальные политики и идеологи самого разного толка, как это свойственно ведущим западным вузам.

Если сегодня в России и пропагандируются в качестве официальной идеологии элементы того, что можно назвать запаздывающим национализмом, то они выражаются скорее не в модернистской утопии, свойственной коммунистической идеологии советского прошлого, а в патриотической ностальгии, простирающейся в том числе за пределы этого самого прошлого. При этом одним из ярких проявлений противоречий в построении российской национально-государственной идеологии и ее эклектизма является невозможность отказа от доктрины деидеологизации и наднационального характера высшего образования. Поэтому значимые для выстраивания будущего политического поля России вузы (среди которых, кстати, все более ведущую роль играют университеты Европы и Америки, в которых обучаются дети российской элиты) сохраняют высокие шансы на свободу от продвижения политических доктрин и кадров, то есть от участия в грубой политике.

Следует обратить внимание еще на несколько моментов. Во-первых, не следует забывать, что сохраняются фундаментальные, причем усиленные за десятилетия коммунистического модернизационного проекта различия между работающими под одной крышей представителями естественных и социальных наук. Эти различия проявляются в самом понимании миссии науки и социального прогресса. Отсюда различные рамки отношений к текущим общественным процессам и разная степень вовлеченности в политику и идеологию. Зачастую «естественники» бывают менее идеологически заряженными и политически ангажированными в рамках коллективного действия. При этом они не обязательно являются аполитичными в смысле личностных социально-критических установок. В то же время многие гуманитарии и обществоведы, более «заряженные и ангажированные» в силу особенностей профессии, могут быть склонны не столько к критическому мышлению, сколько к оппортунистическому поведению.

Во-вторых, сам университетский социально-гуманитарный сектор идейно и идеологически разнороден. Причем, несмотря на государственную политику реабилитации идеологического во внешней по отношению к университетам среде, сопровождаемую стремлением к упрощению идеологического ландшафта, эта разнородность не сводится к противоположности либерализма-консерватизма или западничества-славянофильства. Вместо упрощения наблюдается усложнение спектра мировоззренческих и социально-практических установок.

В-третьих, редким случаям частичной идеологической консолидации в рамках одного университета (менее редким – в рамках факультета или кафедры) противостоит дисперсность российских научных сообществ и ползучая провинциализация дисциплин и направлений, что не позволяет расширять базы продвижения идеологий. Не только на регионалов, но и на работников подавляющего большинства столичных вузов в этом отношении надежды мало, поскольку они существуют в условиях почти нулевой профессиональной мобильности и дефицита горизонтальных академических связей.

Что касается «новостей с идеологического фронта», приходящих из Московского, Санкт-Петербургского, Саратовского государственных университетов или из Европейского университета в Санкт-Петербурге, которые казалось бы должны вызывать активный отклик университетского сообщества, катализируя идеологическое позиционирование университетов, то они по большей мере просто не доходят до широкой университетской общественности. А если и доходят, то, как правило, не создают впечатления грубого вторжения политики в жизнь постсоветских вузовских работников. К тому же на них, атомизированных и стабилизированных в своей затяжной экономической депривированности, не оказывает воздействие ни центральное телевидение (как на обывателей), ни избирательные комиссии (как на общественные движения).

Все сказанное не означает, что с усложнением ситуации в стране и ростом модернизационного давления политическая активизация университетских сообществ невозможна. И все же серьезного идеологического позиционирования крупных университетов не предвидится, если таковым не считать рьяное пестование ими собственных гипотетических «мозговых трестов».