Малоизвестный екатеринбургский писатель Владимир Блинов, чьи прозаические и стихотворные тексты время от времени публиковались в провинциальном журнале "Урал", недавно прославился на всю страну. Роман Блинова, состоящий всего из четырех слов, удостоился уральской литературной награды - так называемой Нобелевской премии "Бука".

Текст "Романа без названия" буквально выглядит так: "Не надо! Я сама". С ним Блинов выиграл конкурс "за самое оригинальное произведение 2009 года, развивающее принципы минимализма в литературе России". Вообще говоря, в литературе такие эксперименты не новость. "Опыты" Монтеня; "Максимы и моральные размышления" Ларошфуко; "Покойся, милый прах, до радостного утра!" Карамзина; так называемая быстрая проза Пушкина почти без прилагательных (классический пример - отрывок из "Капитанской дочки": "Пошел мелкий снег - и вдруг повалил хлопьями. Ветер завыл; сделалась метель"); "Бди!" и прочие афоризмы Козьмы Пруткова; моностих "О закрой свои бледные ноги!" Брюсова; "Карточки" Льва Рубинштейна, "О как внезапно кончился диван!" Владимира Вишневского, "Парадоски" Людмилы Петрушевской - вот лишь некоторые тексты, которые шокировали и радовали современников своей емкой лаконичностью. В конце концов, манера писать рассказы из фиксированного количества слов - тоже прием давний, пишут "Известия".

Сам по себе факт появления такого текста и вручения награды за него можно было бы отнести к литературным курьезам, если бы не некоторые современные тенденции ограничивать авторов в объеме их текста. Ведь по сути, что такое литература как не род публичного высказывания. Тем более что делиться с читателями своими умозаключениями можно теперь не только со страниц книги, а, скажем, через интернет. Не случайно многие писатели ведут свои блоги и выкладывают в них еще нигде не публиковавшиеся произведения. Некоторые социальные сети даже решили ограничить своих пользователей в "строкаже": "Одноклассники" - 1000 знаков, Facebook - 420 знаков, Twitter - и вовсе 140. Длиннее читать никто не будет - это долго и скучно.

Короткая же форма не только экономит время, но и дает простор для работы ума и воображения. Из того же "Романа без названия" можно "вычитать" массу разных смыслов. "Не надо! Я сама", - может раздраженно воскликнуть обиженная на мужчину (или другую женщину) женщина, и тогда в тексте кроется сюжет ссоры. Или может произнести с ровной интонацией и даже нежностью - тогда закодированное в диалоге действие будет совсем другим. А если "Не надо! Я сама" скажет маленькая девочка кому-то из взрослых, то эти слова станут свидетельством ее взросления.

У этого романа есть только один существенный недостаток - он фиксирует не зарождение бытования этой фразы, а его финал. Обычно механизм таков: автор придумывает афоризм, он волею случая становится крылатым, и уже никто не помнит, кому он принадлежит. В "Романе без названия" все ровно наоборот: Блинов зафиксировал уже имеющуюся формулу. У фразы "Не надо! я сама" в соавторах ходит все женское русскоязычное население Земли. А значит, крылатой ей уже не стать.

"Известия" обратились к литературоведу Дмитрию Баку, социологу Борису Дубину и мастеру одностиший Владимиру Вишневскому с вопросом, о чем свидетельствует тяга авторов и читателей к коротким текстам?

КОММЕНТАРИИ

Дмитрий Бак,
проректор РГГУ, профессор:

- Нужно отличать афоризм и лаконизм. "Не надо! Я сама" - это афоризм. Лаконизм - это что-то краткое, а афоризм - глубокое и бесконечно достраиваемое. Например, у меня был такой анекдот. В шведской компании, где никто не говорил по-русски, один человек сказал, что знает русский язык. Это были две фразы: "Быстро в душ" и "Все, спим". Оказалось, что у него была русская подруга, и им этого вполне хватало для жизни. В жизни это было лаконизмом, а в пересказе стало афоризмом. А конкретно случай Блинова может свидетельствовать о том, что появилось слишком много длинных текстов. Я убежден, что количество людей, которые прочли "Войну и мир", неуклонно снижается и будет снижаться. Сейчас воспринимаются клип, фрагмент, отрывок, рекламный слоган... Думаю, в этом дело.

Борис Дубин,
социолог:

- Мне кажется, что такие тексты сродни провокации. Для ситуации модерна и постмодерна, действительно, важнее обозначать какие-то края и тем самым их раздвигать. Конечно, эти самоубийцы не уничтожают литературу, а обогащают и расширяют ее возможности тем, что идут на крайности. В какой мере одностишия - от стилизованных Брюсовских до иронических Вишневского - обогащают литературу? Не знаю, видимо, в каждом отдельном случае по-разному. Можно только повторить за Ахматовой, что литература делается из самых разных материалов. И у кого и что получится - никогда не угадаешь. Академик Михаил Леонович Гаспаров считал, что лаконизм - это реакция на литературные излишества, пышность и многословие. Такая провокация нужна, потому что не исключено, что более плодотворной окажется не она сама, а реакция на нее.

Владимир Вишневский,
поэт:

- В 1990-е годы, хотя я не считаю себя ни в коей мере первооткрывателем, мне повезло стать неким ухом и сделать народным достоянием однострочную форму. Я сатанинским образом совпал с эрой клипового сознания, когда поэт должен успеть сказаться в одной строке, потому что на вторую у читателя не хватает ни сил, ни желания. Это удавалось не столько благодаря моему скромному дарованию, сколько великому русскому языку. То, что можно сказать одной строкой в русском языке с учетом подтекста и многоточия, в других языках почти невозможно. Только у нас понятно, что такое: "Давно я не лежал в Колонном зале", или "При входе в рай мне продали бахилы", или "Любви моей не опошляй согласьем", или "Был отвергаем, но зато какими", или "Ведь я тебе практически не вру". Сейчас этот жанр я практически для себя закрыл. А что касается "Романа без названия", то этот милый эпатаж опоздал лет этак на 15. Это уже давно все отшучено. Так что уж мне-то не надо! "Я сам".